— О — о — о! восклицаетъ Жоржъ, и ужь даже не смѣется, а стыдится за вельможъ. Наводя лорнетъ на нихъ, онъ восклицаетъ уже такъ громко, что государь бросилъ любимую картину, которую собирался повѣсить, изображавшую голову борзой собаки, ставитъ ее на полъ и съ трубкой въ зубахъ оборачивается къ окну.
— Was? изумляется онъ и идетъ къ дядѣ, обдавая его лиловатымъ клубомъ кнастера.
— Merkwürdig! говоритъ принцъ и объясняетъ въ чемъ дѣло.
Государь разсмѣялся.
— Это всегда такъ! Это такой обычай древній. Еврейскаго происхожденія!
— Еврейскаго! изумляется принцъ. Но онъ вѣритъ на слово своему племяннику…
Однако пора была отдохнуть. Принцъ Жоржъ уѣхалъ къ себѣ, государь легъ спать.
Черезъ нѣсколько часовъ, въ полдень, вся площадь была покрыта экипажами и верховыми лошадьми и весь Петербургъ знатный и богатый толпился во дворцѣ, поздравляя государя. Но на этотъ разъ торжественный пріемъ Свѣтлаго Воскресенія вышелъ чѣмъ-то другимъ… вышелъ, по замѣчанію многихъ сановниковъ, «машкерадомъ».
Въ Свѣтлое Воскресенье било приказано всѣмъ полкамъ и всѣмъ должностямъ въ первый разъ надѣть новые мундиры. И всѣхъ цвѣтовъ костюмы, отъ ясно-голубаго и желтаго, до ярко-пунцоваго и лиловаго, съ безчисленнымъ количествомъ галуновъ, шитья и эксельбантовъ замѣнили собой одноцвѣтный, общій всей гвардіи, темно-синій. Прежній покрой тоже исчезъ, длинныхъ фалдъ не было и всѣ, отъ фельдмаршала до сержанта, явились куцими, будто окургуженными.
И въ горницахъ дворца то и дѣло раздавалось: