— A вѣдь это онъ, пожалуй, ротмейстеръ этотъ. То не наши, сказалъ Алексѣй.
— Позовемъ его съ нами поужинать, отозвался Григорій Орловъ. Я давно уже по нѣмецки не говорилъ. Поболтаю.
— Всѣ эти голштинцы превеликаго вѣдь самомнѣнія… отозвался Алексѣй на предложеніе брата гадливо, съ гримасой.
— Ничего. Ради потѣхи лебезить буду, да по шерсткѣ его, учну гладить. Объ прусскомъ артикулѣ пущуся въ бесѣду! A какъ подымется каждый во свояси — тогда я ему на прощаніе нѣмцеву породу и его Хредлиха самаго выругаю по здоровѣе, разсмѣялся Григорій.
— Что-жъ, пожалуй. Вмѣстѣ дѣтей не крестить. Поужинаемъ и разъѣдемся… A то скажи ему, какъ Разумовскій сказалъ какому-то нахалу. Тотъ напрашивался все къ нему силкомъ на балъ, онъ и отвѣтилъ: неча дѣлать, наплевать, милости просимъ!..
Въ эту минуту въ сѣняхъ раздался кривъ и кто-то грохнулся объ землю. Затѣмъ раздался визгливый и яростный крикъ Агаѳона.
— Меня свои господа вотъ ужъ тридцать лѣтъ не бивали. Вотъ что-съ.
Алексѣй Орловъ кинулся на крикъ лакея, но дверь распахнулась и Агаѳонъ влетѣлъ съ окровавленнымъ носомъ.
— Глядите что! завопилъ старикъ. Нешто онъ смѣетъ чужаго холопа бить?
— Du mm! Wo sind diese Leute? кричалъ голосъ въ сѣнцахъ.