— Оплевалъ, просто оплевалъ! повторялъ Акимъ Акимычъ по сту разъ на день, ходя изъ угла въ уголъ своей комнаты и пожирая носомъ щепоть за щепотью.
Собравшись усиленно приняться за уроки фехтованія, Квасовъ сталъ предлагать своему племяннику тоже учиться. Если кто увидитъ, соображалъ Квасовъ, что къ нимъ таскается помощникъ Котцау, Шмитъ, который мастеръ самъ, то пускай подумаетъ, что Шепелевъ учится, а не онъ.
Юноша, всегда грустный, наотрѣзъ отказался учиться: не до того ему было.
Но вдругъ произошла рѣзкая перемѣна, словно чудо какое. Шепелевъ выздоровѣлъ. Въ сумерки прискакалъ онъ на преображенскій дворъ на своей сильно взмыленной лошади, бросилъ ее конюху и вихремъ влетѣлъ къ дядѣ въ квартиру. Когда ихъ кухарка отворила ему дверь, юноша постарался сдѣлаться какъ можно грустнѣй и мрачнѣй, но, разумѣется, не съумѣлъ: слишкомъ сіяло лицо его, слишкомъ блестѣли, искрились красивые синіе глаза. Шепелевъ, входя, думалъ, что состроилъ свое лицо мрачнѣе ночи, а Квасовъ, взглянувъ на племянника, чуть не выронилъ тавлинку изъ рукъ.
— Что такое? Что случилось? вымолвилъ онъ.
— Ничего, дядюшка! даже удивился Шепелевъ.
— Чему радуешься?
— Ничему, дядюшка…
Какъ Квасовъ ни просилъ, племянникъ однако ничего не сказалъ ему.
— Ну, не говори, слегка обидѣлся Акимъ Акимычъ, — Богъ съ тобой. Радъ, что хоть рыло-то у тебя повеселѣло. A что рыло твое въ пуху и не хочешь ты мнѣ сказать, что это за пухъ и кого ты скушалъ, это твое дѣло! Если это отъ бабы какой, — теперь только будто догадался Квасовъ, — то пущай. Только одно скажу, не слѣдъ было такъ долго нудиться изъ-за пустяковины, а теперь не слѣдъ тоже и бѣситься.