Князь сразу заговорилъ о предполагавшейся свадьбѣ давно нареченныхъ, юноши Шепелева и княжны Настасьи Тюфякиной. Спросивъ мнѣніе Кваеова на этотъ счетъ, онъ узналъ, что лейбъ-компанецъ именно теперь очень радъ бы былъ поскорѣе женить племянника, чтобы онъ не запропалъ среди гвардейскихъ кутилъ и буяновъ.
Слово за слово, и ловкій Тюфякинъ добился того, что черезъ полчаса они бесѣдовали откровенно, непринужденно и какъ старые пріятели. Тюфякинъ предложилъ Квасову дѣйствовать вмѣстѣ, чтобы какъ можно скорѣе женить юношу на княжнѣ. Онъ заявилъ, что этого всѣ желаютъ, въ особенности тетка-опекунша и сама невѣста.
— Прежде всего, сказалъ князь, — вамъ слѣдуетъ познакомиться съ вашей будущей родней. Давно бы слѣдовало то.
Эти слова нѣсколько польстили лейбъ-компанцу, который зналъ, что онъ дядя Шепелеву только на половину. Однако Акимъ Акимычъ, нигдѣ не бывавшій, пришелъ въ ужасъ отъ предложенія князя, но Тюфяканъ съумѣлъ быстро убѣдитъ лейбъ-компанца, что тетка-опекунша и княжны — самыя добрыя и простыя женщины, какія только есть на свѣтѣ.
Рѣшено было, что Квасовъ на другой же день явится въ домъ княженъ.
— Только я вѣдь людскости никакой не имѣю, объяснилъ Квасовъ.
— Полно, пожалуй… Все это пустое!.. Разумъ да сердце — вотъ что въ человѣкѣ дорого! говорилъ Тюфякинъ, уходя, и прибавилъ: — Дмитрію Дмитричу вы ничего не сказывайте. Пускай онъ лучше не знаетъ, онъ вѣдь у васъ чудной такой.
— Ужь именно чудной! воскликнулъ Квасовъ. — Хворалъ сколько времени, я ужь думалъ чахотка или чума какая, — вотъ какъ бываетъ у щенятъ, что чумѣютъ. A тутъ вдругъ въ одно утро сразу запрыгалъ козломъ… Я даже опасаюсь, не баба ли это какая, прелестница! Тогда вѣдь бѣда будетъ на счетъ нашего-то желанія.
— Да, это, избави Богъ. Авось… какъ-то разсѣянно сказалъ Тюфякинъ. — Такъ вы ему ничего не говорите, да завтра и пріѣзжайте къ намъ. Я живу-то не у нихъ, да все-таки говорю: къ намъ, все-таки онѣ мнѣ сестры.
На другой день Акимъ Акимычъ надѣлъ свой новый мундиръ, всячески прихорашивался цѣлые полчаса у маленькаго зеркальца или, лучше сказать, передъ черепкомъ отъ зеркала, и, ни слова не сказавъ племяннику, отправился пѣшкомъ въ Тюфякинымъ. Тавлинку онъ не взялъ ради приличія, рѣшившись потерпѣть часъ безъ табаку.