— Вы понимаете, что я хочу сказать. Я ее тоже очень люблю, но вѣдь она верченая, съ толчкомъ въ головѣ! Начиталась зря всякихъ книжекъ, голова у нея кругомъ и пошла, а оттого она — ни мужчина, ни женщина, — ни пава, ни ворона! Семейныхъ и хозяйскихъ занятій не любитъ, на службу государственную вступить не можетъ, а, между тѣмъ, вы съ ней постоянно бесѣдуете о самыхъ щекотливыхъ дѣлахъ. У нея собираются каждый вечеръ всякіе офицеры гвардіи, не нынче-завтра дойдетъ это до государя и съ ней будетъ худо. И сестрица ей не поможетъ. Да она-то все равно. Но васъ она можетъ замѣшать въ какое-нибудь глупое дѣло. Вотъ хоть бы недавно, будучи у нея, нашелъ я развернутый томъ французской исторіи и нѣсколько страницъ всѣ исписаны карандашемъ всякими замѣчаніями. A что бы, вы думали, она читала и на чемъ свои помѣтки дѣлала?
Екатерина вопросительно улыбнулась.
— Ну, отгадайте. Да еще прибавила мнѣ, что она изучаетъ это историческое событіе, какъ дѣйство народное, могущее повториться во всякой странѣ.
— La conspiration des poudres! разсмѣялась государыня.
— Нѣтъ, лучше того. Варѳоломееву ночь!
Государыня начала смѣяться.
— Нѣтъ, оно не смѣшно, угрюмо выговорилъ Панинъ. — Представьте себѣ, что ее захватятъ со всѣми ея бумагами, письмами и записочками къ разнымъ гвардейцамъ, да найдутъ эту книжку съ ея замѣтками. Да она сама еще цѣлый ворохъ со страху привретъ. Всѣхъ и переберутъ, вырѣжутъ языки, накажутъ плетьми и ушлютъ въ Сибирь. За примѣромъ такимъ ходить не далеко. Я не старъ, а на моей памяти бывали такія переборки въ Петербургѣ. Васъ еще не было въ Россіи, когда здѣсь водили по улицамъ и на эшафотахъ примѣръ примѣряли надъ Минихомъ, а тамъ надъ Остерманомъ, Левеннольдомъ и другими.
— Я знаю, мнѣ разсказывали это подробно. Это было за годъ, кажется, до моего пріѣзда въ Россію?
— Ну, вотъ. A я-то и хорошо помню, хоть и не великъ былъ.
— Но что вы, Никита Ивановичъ, хотите сказать? вымолвила государыня.