— Чему-жъ вы это, Дмитрій Дмитричъ? укоризненно выговорила Василекъ.
— Вы сказываете, несчастіе…
— Что-жъ, для него разумѣется несчастіе. Тоже созданье Божье и чувствуетъ…
— Что онъ чувствуетъ?.. Его и рѣжутъ когда на жаркое, такъ онъ кричитъ не отъ боли, а отъ того, что за голову ухватили. Посмотрите, нѣшто видно по его дурацкимъ глазамъ, что у него нога сломана?
— Что не видать ничего по глазамъ, такъ стало и нѣтъ ничего внутри? странно спросила княжна.
— Вѣстимо нѣтъ, смѣялся Шепелевъ.
— Ну, ужь вы… махнула она рукой. — Входите-ко. Свѣжо. Нашихъ дома нѣтъ. Со мной одной посидите, дѣлать нечего.
— Очень радъ. Я съ вами бесѣдовать люблю, отозвался Шепелевъ.
Они вошли въ домъ.
— Это сказать такъ легко, снова заговорила княжна, поднимаясь по лѣстницѣ. — Въ душѣ его, т. е. въ немъ-то самомъ, внутри его, Богъ вѣсть что. Хоть и птица онъ, малая и глупая, а, поди, страждетъ не хуже человѣка. Мало-ль чего, Дмитрій Дмитричъ, не видно по глазамъ, а внутри болитъ, да ноетъ, Да щемитъ тяжко… И княжна вдругъ прибавила веселѣе:- Ну, да вѣдь, вы, съ сестрой, люди молодые, горя и болѣзней не видѣли, такъ какъ же вамъ и судить, коли не по наружности человѣческой.