Княжна Василекъ причисляла себя къ старымъ людямъ, испытавшимъ… И дѣйствительно, болѣзнь, ее изуродовавшая, и горе по безвозвратно утраченной красотѣ — это жгучее горе, въ которомъ какъ въ горнилѣ перегорѣло все ея нравственное существо — сдѣлали изъ нея уже чрезъ годъ послѣ болѣзни — далеко не ту дѣвушку, прежнюю хохотунью и затѣйницу.
Они вошли въ прихожую. Княжна попросила молодого человѣка пройти въ гостинную, а сама хотѣла остаться на минуту въ передней съ людьми.
— Я сейчасъ приду…
— Да что-жъ вы хотите дѣлать тутъ?
— Пѣтуху ногу перевязать…. Анисья не съумѣетъ…. Я сейчасъ.
Шепелевъ разсмѣялся опять.
— Да вы лучше велѣли бы поскорѣе его зарѣзать. онъ еще годится.
— И вы тоже съ тѣмъ же… Вотъ какъ и они всѣ.
— Вотъ такъ-то и я сказываю боярышнѣ, вмѣшалась баба птичница. — Вязаньемъ ничего тутъ не сдѣлаешь. Въ одинъ день такъ похудаетъ, что кушать его господамъ нельзя будетъ. A коли сейчасъ его зарѣзать, то ничего.
— Ну, ну, вздоръ все… закропоталась княжна. — Говорятъ тебѣ, не зарѣжу… Поди принеси тряпочекъ, палочекъ и нитокъ…