– Если вы не снимете маску, то моей ноги больше не будет в вашем доме, – выговорил Шенк. – Я открыл карты, вы должны сделать то же. Если я снял костюм и маску, вы обязаны как честная женщина поступить так же. Если вы желаете сохранить со мною дружеские отношения, заключить оборонительный и наступательный союз на людское простодушие, то вы должны назвать себя настоящим именем, а равно и господ Ван-Тойрса и Фриде, – тогда я ваш.
Алина поневоле согласилась, и барон Шенк тотчас поверил самозванству барона Фриде, но упорно долго не мог поверить, что Ван-Тойрс – имя не вымышленное и что Карл действительно сын известного банкира, который незадолго перед тем был объявлен в Генте банкротом.
Через несколько дней после этого в доме госпожи Тремуаль снова началась прежняя беззаботная, праздная и бессмысленная жизнь благодаря средствам Шенка. Но Алина была скучнее и грустнее; положение ее напомнило ей ее положение в Берлине относительно принца Адольфа.
Она была теперь всем обязана человеку, феноменально некрасивому, который был ей почти противен… а между тем он начинал уже предъявлять права на ее благосклонность…
II
Если барон Шенк признался Алине, что он не барон и что фамилия его совершенно иная, то он все-таки не назвал себя и не сказал, кто он такой. Это был тип авантюриста, которых было много за все XVIII столетие во всей Европе и в особенности в двух центрах: в Париже и в Лондоне.
Авантюристы встречались на всех общественных ступенях, начиная с гостиниц, игорных домов и увеселительных мест и кончая посольскими и придворными кружками. Всюду были люди неизвестного происхождения, говорящие на многих языках, дерзкие, быстро появлявшиеся и еще быстрее исчезавшие. Достаточно было обладать известной долей смелости, быть неразборчивым в средствах, иметь известный светский лоск, и можно было в чужой стране в качестве иностранца, принимаемого радушно, достигнуть всего.
Именовавший себя бароном, Шенк не только не имел ни рода, ни племени, но даже не имел отечества: он сам не знал, откуда он и кто были его родные. Пятилетним мальчиком он очутился в южной Венгрии, воспитываемый каким-то молдаванином. Выходец из Молдавии, небогатый и суровый старик жил какими-то темными средствами, был ненавидим всем околотком. Мальчик точно так же ненавидел старика и боялся его. Вскоре, когда ему не было и десяти лет, он узнал, к великой радости, что совершенно чужой этому старику.
Молдаванин объяснил мальчугану, что он во время своего переезда с родины в Венгрию нашел его посреди большой дороги брошенным на произвол судьбы и взял к себе.
Старик в подробностях рассказывал, и не раз, как он нашел мальчугана, во что он был завернут, как кричал, и в особенности ярко описывал ту опасность, от которой он мальчугана избавил. Не подоспей он, через несколько минут мальчуган был бы заживо съеден большими собаками, которые, бросив пастуха и стадо, вероятно от голода, рыскали по дороге и по полю, ища себе пищу.