– Как же ваше имя? – Вы мне о своем прошлом никогда ничего не говорили… – вспомнил вдруг Шенк и задумался.
– Оттого я вам и не говорила никогда, что в моем детстве и юности много тайного, непонятного… И вот все это теперь объяснил мне епископ Родосский.
– Я готов поклясться, что он сам даже такой же епископ, как я барон, или с грехом пополам. Ну да черт с ним! Это его дело… Я о вас забочусь, потому что вас я люблю… И более люблю, чем прежде, в Лондоне. Почему, за что – не знаю… Не понимаю…
Шенк вдруг взволновался; лицо его, покрытое оспенными значками, побагровело, и голос изменил ему… Алина даже удивилась.
– Видите ли… – не сразу начал Шенк. – Я никогда никого не любил. Мое сердце совсем чисто, в том виде, в каком, вероятно, бывает у новорожденных до момента их сознательной любви к родителям. Вы первая… коснулись этого сердца и сразу вдруг, я не знаю сам как, вы заняли его совсем. Оно – ваше…
– Благодарю вас…
– Не говорите пошлостей!.. Вы видите, я смущен сам. Готов заплакать, если бы во мне водились слезы. Но такого материала в моем организме не было никогда и нет… А случилось это все в Лондоне, недавно.
– Недавно?
– Да. Не думайте, что я любил вас и был привязан к вам, когда вы изображали фокусницу! Нет, тогда я желал, как все, впрочем… быть вашим любовником. Но вы не могли даже переносить незаметно моего безобразного лица, и я, из самолюбия, не наскучал вам… Теперь я люблю вас как сестру, как друга… А когда все это случилось? В Лондоне! В тюрьме! В одну минуту!
Алина вопросительно смотрела на взволнованного Шенка и внимательно слушала каждое его слово.