Анна Андреевна была генеральская вдова, лет сорока с небольшим, еще красивая и особенно выдающаяся роскошным бюстом на балах и вечерах, где обязательно декольте и где ее бюст приковывал к себе взоры людей всех возрастов и всех оружий. Но она раз навсегда сказала себе: "Ni-ni - c'est fini" [Ни-ни - это кончено (франц.).], и всю себя отдала своим детям. За это в свете про нее говорили: "C'est une sainte" [Это - святая (франц.)], а за патриотизм: "C'est une fiere matrone!" [Это твёрдая патрицианка! (франц.)].Как и все русские дамы, она говорила по-французски, знала un peu d'arithmetique, un peu de geographie et un peu de mythologie (cette pauvre Leda!) [немножко арифметики, немножко географии и немножко мифологии (ах, эта бедная Леда!) (франц.)], долго жила за границей, а в последнее время сделалась патриоткой и полюбила "добрый русский народ". Три года тому назад она посетила родное Горбилево и с тех пор ездила туда каждое лето. Поставила в саду мавзолей покойному мужу и каждый день молилась. Ни с кем не знакомилась, кроме испытанных "друзей порядка", хозяйства не вела, а отдавала землю мужикам исполу и видимо экономничала. У нее был сын Сережа, правовед лет шестнадцати, и восемнадцатилетняя дочь Верочка, шустрая особа, которая тоже знала un peu d'arithmetique et un peu de mythologie.
Господа уже возвратились из церкви и сидели за завтраком, когда прибежали сказать, что Софониха горит. Батюшка мгновенно скрылся увещевать; прочие побежали к окнам и смотрели. За громадной тучей дыма не было видно пламени, но дым прямо летел по ветру на усадьбу, и чувствовался в комнатах горький запах его. Людей тоже не было видно, но по дороге бежали к пожарищу толпы соседних крестьян и дворовых.
- Как вы хотите, господа, - сказала, наконец, Анна Андреевна, - а я не могу оставаться равнодушной зрительницей. Ведь они - мои. Злые люди разлучили нас, - надеюсь, временно, - но я все-таки помню, что они - мои.
Но ей не дали одной совершить подвиг самоотвержения и всей компанией вызвались сопутствовать ей.
- Да и вообще это наш долг, - продолжала Анна Андреевна, - если бы даже это были и не мои крестьяне, все-таки наша священная обязанность - быть там, где страдают. Мы обеднели, мы обижены... но мы все забыли. Мы помним только, что к нам обращает взоры страждущий меньший брат!
Узнавши, что в этот день пекли хлебы для рабочих и дворовых, она велела разрезать несколько на ломти и снести погорельцам.
- А завтра опять испечете хлеба для своих... надо же! Да не забудьте солью посыпать!
Словом сказать, сделала все, что было в ее власти, и, наконец, захватила портмоне, сказав: "Это на всякий случай!" И Верочка, по примеру матери, взяла кошелек с заветными светленькими монетами.
Компания остановилась у входа в деревню, но Верочка и мамзель Шипящева не утерпели и пошли вглубь по улице.
- Скажите мужичкам, что я им две четверти ржи жертвую! - крикнула им вслед Анна Андреевна.