Минут через пять Верочка прибежала назад, вся в слезах.
- Ах, мамочка! - объявила она, - там есть бедная женщина, у которой сгорел мальчик-сын! Ах, как страшно... Что с ней делается! Батюшка увещевает ее, а она не слушается, только повторяет: "Господи! видишь ли?" Мамочка! это ужасно, ужасно, ужасно!
- Жаль бедную; но какая ты, однако ж, нервная, Вера! - упрекнула ее Анна Андреевна. - Это не годится, мой друг! Везде Промысел - это прежде всего нужно помнить! Конечно... это большая утрата; но бывают и не такие, а мы покоряемся и терпим! Помнишь: крах Баймакова и наш текущий счет... Давал шесть процентов... и что ж! Впрочем, соловья баснями не кормят. Господа! - обратилась она к окружающим, - сделаемте маленькую коллекту в пользу бедной страдалицы-матери! Кто сколько может!
Она трепетною рукою вынула из портмоне десятирублевую бумажку, положила ее на ладонь и протянула руку. Верочка тотчас же положила туда весь свой кошелек; гости тоже вынули несколько мелких ассигнаций. Только Иван Иваныч Глаз отвернулся в сторону и посвистывал. Собралось около тридцати рублей.
- Ну, вот, снеси ей! - сказала Анна Андреевна дочери, - скажи, что свет не без добрых людей. Да подтверди мужичкам насчет ржи... две четверти! Да хлеба принесли ли? Скажи, чтоб роздали! Это для утоления первого голода!
Верочка быстро побежала. Ей представлялось в эту минуту, что она - ангел-хранитель и помавает серебряными крылами в небесной лазури, с тридцатью рублями в руках. Она застала Татьяну все в том же положении. Последняя стояла с широко открытыми глазами, машинально шевелила губами, без всякого признака самочувствия. Батюшка по-прежнему стоял подле нее и рассказывал пример из истории первых мучеников времен жестокого царя Нерона. Татьяне еще не представлялся вопрос: что с ней будет? нужна ли ей изба, поле и вообще все, что до сих пор наполняло ее жизнь? или она должна будет скитаться по белу свету в батрачках?
И вдруг - ангел-хранитель.
- На тебе, милая! мамочка прислала! - говорила Верочка, протягивая деньги.
Татьяна ничего не поняла, даже не взглянула на милостыню.
- Бери, строптивая! - увещевал ее батюшка, - добрые господа жалуют, а ты небрежешь!