— Так я все вот насчет этого дела, — снова начал Мичулин.
— То есть насчет чего же, Иван Самойлыч? если насчет того, то будьте совершенно покойны: уж я что сказала, так уж сказала, а если насчет чего другого, извольте, я с удовольствием.
Иван Самойлыч не отвечал; сердце его надрывалось; слова замирали на губах, и даже что-то похожее на слезу сверкнуло в глазах его. В который раз получал он этот черствый отказ! в который раз он унижался и умолял, и все тщетно!
— Оно не то, Надежда Николавна, — говорил он дрожащим голосом, — все бы еще снести можно! Да ведь другие! Ведь другие-то пьют, другие едят, другие веселятся! Отчего же другие?
Действительно ли несчастие его происходило оттого, что другие живут, другие веселы, или просто присутствие маленького существа, к которому сам питаешь маленькую слабость, еще горче делает наше горе, — как бы то ни было, но герою нашему действительно сделалось тяжко и обидно.
А между тем Наденька тоже задумалась; она, конечно, заметила эту слезу, но все еще как-то думалось ей, что Иван Самойлыч хитрит, что все это он насчет того дела, насчет прежнего, а назначение и роль были тут только предлогом, чтобы пустить ей пыль в глаза и, пользуясь ее ослеплением, поставить-таки на своем.
— Да, оно, конечно, обидно, — сказала она тонко и деликатно, делая вид, как будто не замечает, куда клонится речь господина Мичулина, — да знаете ли, Иван Самойлыч, уж не пойти ли вам спать?
Иван Самойлыч сознался, что действительно уж поздно и что спать пора.
— Так я пойду, — сказал он нежным голосом, — а уж вы, Надежда Николавна, подумайте об том-то.
На это Наденька отвечала, что уж она что сказала, так уж сказала, и слово ее свято, будьте в том совершенно покойны.