И по-прежнему с невозмутимым равнодушием маленькая женщина подбирала с полу бумажки, перевешивала с одной вешалки на другую разные платья и юбки, без всякой, впрочем, совершенно надобности, а единственно из удовлетворения живости и бойкости характера.
— Гм, в жизнь!.. а что такое жизнь? — соображал между тем господин Мичулин, — вот в том-то и штука, Надежда Николавна, что такое жизнь? Не есть ли это обман, мечтанье пустое?
Наденька на минуту перестала суетиться и в изумлении остановилась посреди комнаты.
Перед нею стоял все тот же ординарный господин Мичулин, которого она аккуратно видала каждое утро и каждый вечер; все так же геморроидален был цвет его испещренного рябинами лица, только на губах едва заметно играла не лишенная едкости и самодовольствия улыбка, как будто бы говорила эта улыбка: "А что, задал я тебе, голубушка, загвоздку? на-тка, поди, раскуси ее!"
— То есть как же — обман? — в свою очередь, робко и нерешительно спросила Наденька, думая, что Иван Самойлыч потому, вероятно, заговорил об обманах, что сам намерен употребить в отношении к ней какое-нибудь злостное ухищрение.
— Да так-с, обман! просто обман! Посудите сами, ведь если бы я в самом деле жил, я бы занимал какое-нибудь место, играл бы какую-нибудь роль!
Наденька уж совершенно разуверилась и обдумывала, что бы ей такое поднять с полу.
— Так вы думаете, — сказала она с расстановкою, — что тот только и живет, кто играет какие-нибудь роли?
Иван Самойлыч понял, что под словом «роли» Наденька разумела исключительно те, которые играет господин Каратыгин, и поэтому не нашелся, что отвечать.
— Гм, — сказала девица Ручкина.