Дверь отворилась, и просунутая дружелюбною рукою Бородавкина тавлинка открыла дары свои охотнику до сильных ощущений Мазуле.
— Да чем же все это кончится? — спрашивал сквозь слезы Иван Самойлыч.
— Известно чем! — отвечал Мазуля флегматически, — известно чем! набольший раза два стукнет, да и отпустит — вот чем!
Наступило молчание.
— А может, и три стукнет! Как ему вздумается! — сказал наставник, подумав немного.
Новое молчание.
Иван Самойлыч был в самом мучительном положении. Что ж он, в самом деле, такое, что его судьба так неумолимо преследует? Уж не принц ли он какой-нибудь, свергнутый с престола посредством крамолы властолюбивого царедворца и скитающийся теперь инкогнито? Но в таком случае он был готов сейчас же, и за себя, и за своих наследников, отказаться от всяких претензий на все возможные блага, только оставили бы его в покое в эту минуту.
А между тем вошел и Бородавкин. О, как жесток он был с Иваном Самойлычем! как презрительно и обидно обращался он с ним! И первым оскорблением было то, что он, без всяких церемоний, стал скидать перед ним свое платье, и в сотый раз не узнал своей шинели, хотя в сотый раз уж держал ее у себя в руках, в сотый раз оглядывал и перевертывал ее на все стороны — и все-таки никак не мог узнать, — и снова искал, и снова не находил.
— Да где же она? — спрашивал он сам себя, прибавив к этому несколько резкое выражение, — да куда ж она подевалась, распроклятая?
— Да она у вас в руках! — осмелился заметить Иван Самойлыч, но осмелился чрезвычайно робко и мягко, как будто бы делал страшное преступление.