— Образованный! ну, какой же ты образованный, коли порядков не знаешь, набольшему согрубил? А образованный! да ты садись, а я с тобой и говорить-то не буду, и слушать-то тебя не хочу!
И Бородавкин погрузился в размышления.
— Ведь мне, брат, — вот что! — сказал он подобно Мазуле, подумав несколько времени.
Наконец Ивана Самойлыча повели; проводники снова шли по сторонам. Вели его что-то долго, очень долго; на дороге встречались разные лица, которые оборачивались и насмешливо поглядывали на бледного и чуть живого от стыда героя этой повести.
— Должно быть — мошенник! — говорил франт в коричневом пальто и с столь же коричневым носом.
— А может быть, и государственный преступник! — отвечал господин с подозрительною физиономией, беспрестанно оглядывавшийся назад.
— Мошенник! я вам говорю — мошенник! — возразило с жаром коричневое пальто, — просто платки воровал! Посмотрите, что за рожа! За ничто, из одного удовольствия, готов зарезать человека… у! воровская душа!
Но подозрительный господин не угомонился и все-таки стоял на своем, что это должен быть важный государственный преступник.
Много мудрых речей слыхал Иван Самойлыч во время земного странствия своего, много полезных житейских советов прошло через слуховой его орган, но поистине ничего подобного не могло даже и представить себе не совсем бойкое его воображение тому, что изрекли уста набольшего. Речь его была проста и безыскусственна, как сама истина, а между тем не лишена и некоторой соли, и с этой стороны походила на вымысел, так что представляла собою один величественный синтез, соединение истины и басни, простоты и украшенного блестками поэзии вымысла.
— Ах, молодой человек! молодой человек! — говорил набольший, — ты подумай, что ты сделал? ты вникни в свой поступок, да не по поверхности скользи, а сойди в самую глубину своей совести! Ах, молодой человек! молодой человек!