— Видишь? — спросил меня Брусин.
Я не только видел, но даже злился пуще, нежели когда-нибудь: до того хороша была она. На ней было простенькое голубое ситцевое платье; на шее повязан маленький шелковый платочек — но как он был повязан, этот платочек, как кокетливо глядело все на ней, как все было у места! И тут (Николай Иваныч показывал на грудь) такая роскошь, такая нега и упругость, что я с сожалением вспомнил о тех несчастных еретиках, которые исповедуют грустное убеждение, будто русские женщины страдают недостатком, едва ли не самым печальным и злокачественным из всех возможных недостатков.
— Это Николай Иваныч, — сказал Брусин, указывая на меня.
— А, так вы Николай Иваныч? очень рада с вами познакомиться, сосед, — отозвался маленький, но хорошенький голосок.
Я только и делал, что кланялся.
— Вот вы ходите на службу каждое утро, вам не скучно, — продолжал тот же голосок, — а мне одной, не поверите, какая тоска! вот мы с Александром Андреичем и переговариваемся от скуки… право!
— Право? и давно вы так переговариваетесь? — спросил я.
— Да, право, не знаю… спросите у него. Да вы-то где ж бываете, что вас никогда не видно?
— А он занят важными делами, он трудится на государственной службе, — отвечал Брусин.
— Сделайте одолжение, не с вами, сударь, говорят; разумеется, они заняты службой… Это не то, что есть другие, которые цельный день сидят у окошка да выглядывают девушек, да-с; смейтесь, смейтесь; лучше бы вы место себе приискали — вот что!