— Ну, хорошо, я буду искать себе места.
— И лучше сделаете, гораздо лучше.
И все это было сказано таким тоном, что следовало, тысячу раз следовало расцеловать губки, произнесшие эти слова.
— Хоть бы вы, право, посмотрели за ним, — продолжала соседка, обращаясь ко мне, — такой негодный; просто покою не дает… Я, знаете, сначала из любопытства, да к тому же вижу, что молодой человек все один да один, скучно, думаю, ему, жалко мне стало; я и начала разговаривать, а он и взаправду подумал… Так нет же, сударь, ошибаетесь! вы противный, вы гадкий! я совсем, совсем, вот ни на столько не хочу любить вас… Да и хотела бы, так не могу… вот вам!
И она показала самую крошечною часть на мизинце; я взглянул на Брусина; грудь его поднималась высоко; он впился в нее глазами и, казалось, всем существом своим любовался каждым ее движением.
— Оля! голубчик ты мой! — едва мог он проговорить задыхающимся от волнения голосом.
— Оля! вот еще новости! покамест еще Ольга Николаевна — прошу помнить это!
— Знаете что! — продолжала она, обращаясь снова ко мне, — отведите-ка его от окна и будемте говорить с вами, а то ведь есть такие дерзкие молодые люди, которые — маленькое им снисхождение сделай — так уж и бог знает что возьмут себе в голову.
— А я так думаю, не приятнее ли вам будет, если я сам, вместо него, отойду от окна.
— С чего вы это взяли? уж не думаете ли и вы…