И он сказал это с видом такого глубокого отчаяния, что слышно было в звуках его голоса, как тяготило его самого это безвыходное противоречие; но я как-то зла была в эту минуту, я чувствовала потребность вылить наружу всю желчь, которая мало помалу накоплялась в сердце моем.
— Итак, решительно нет для вас никакого спасения, Андрей Павлыч? — сказала я.
— Нет, решительно нет; по крайней мере, я не вижу, — отвечал он более спокойным тоном, — это необходимо, и я должен покориться закону необходимости.
— Необходимость? И, полноте, Андрей Павлыч! может быть, на вашем языке это так зовется, а попросту-то, знаете ли, как называется подобный закон?
— Позвольте узнать, — сказал он, насмешливо улыбнувшись.
— Да просто, трусостью.
— Что ж, коли хотите, я с вами не совсем несогласен…
— А! вот как!..
— Да, потому что дело не в слове, а в понятии, которое оно выражает.
— Стало быть, вы просто трус, Андрей Павлыч!