Он смутился; но это смущение было так мгновенно и так быстро уступило место самому твердому спокойствию, что нужно было вглядываться в его лицо с таким напряженным вниманием, с каким я вглядывалась, чтоб заметить эту краску, которая на одну минуту показалась и скрылась на щеках его.
— Коли хотите, — сказал он, — есть разница между обыкновенным трусом и человеком нравственно обессиленным вследствие горестного сознания невозможности и даже неразумности борьбы с необходимостью. Впрочем, если вам непременно угодно, чтоб я был трусом, я и на это согласен.
— Итак, все кончено между нами, Андрей Павлыч, и мне нужно будет выйти замуж за Гурова?
— Ах, боже мой! право, я не знаю! Как же я могу что-нибудь сказать вам за или против?
— Да нет, скажите, мне нужно. Чего же ждать? чего жалеть?.. уж лучше разом кончимте разом, Андрей Павлыч! Это последняя моя просьба; вы будете спокойны, я не стану вам больше надоедать…
И я чувствовала потребность выйти из этого тягостного положения, разрешить хоть чем-нибудь эту неизвестность, а вместе с тем желала отдалить приближение роковой минуты и как смерти ждала и страшилась его ответа.
— Ах, чего вы от меня требуете, Татьяна Игнатьевна! — сказал он, спустя несколько секунд, — в свою очередь, спрошу я у вас, — неужели вы из всех моих разговоров ничего не поняли? неужели ваше чувство так закрыло глаза вашему рассудку, что вы не видите, что меня мучит, какой червь гложет мое сердце?..
— Так вы меня любите? — спросила я.
Он молчал.
— Что ж, не любите вы меня, Андрей Павлыч?