И все гости встали вдруг и закричали ура и долголетие Фоме Фомичу.
— Да вы, бабы, шли бы того, к себе, — сказал Вертоградов, обращаясь к дамам и запинаясь на каждом слове, — а нам бы винца, мы бы того… выпили, покалякали. Так вы ступайте… а там, коли встретится в вас какая ни на есть надобность, так мы и пришлем.
После ужина Фома Фомич решительно раскуражился.
— А ведь оно того, — говорил он с стаканом в руках, — асессорство-то недурно! ведь это не то, что прежде. Прежде что? разночинец — вот что! А теперь поди-ка ты — сунься! ан, нет! с истинным почтением и совершенною преданностью и прочая — изволь-ко, брат, <нрзб>! А! так, что ли? выпить, что ли?
Все молча согласились, что правда, и выпили.
— Эй, Мишка! — закричал Вертоградов маленькому сыну своему, как-то случайно очутившемуся в мужской компании, — ты что не пьешь, собачий ты сын! Поди-ко ты сюда, сякой-такой, говори-ко ты мне, что ты за птица, кто ты таков?
— Собачий — отвечал Миша, оробев.
— Собачий! ведь экой ты скот! ведь я тебе говорю "собачий сын" — так, из ласки, а ты и заправду вздумал? Ну, говори же, кто твой отец?
— Фома Фомич, — отвечал Миша.
— Глупое ты отродье! асессор, коллежский асессор! ну отвечай, чей же ты сын?