— Нет уж… А вот у нас, в Кашине, один купец в Петербурге был, так сказывал: каждый день, говорит, на Невскиим в золотых каретах…
— Ну, это-то он, положим, от себя присочинил, а все-таки… Знаете ли что? потормошите-ка вы Антона Валерьяновича вашего, да и махнем… а я бы вам всё показал!
— Нет уж… А вы и во дворце бывали?
— Сколько раз, милая Авдотья Григорьевна!
— И государя видеть изволили?
— Сколько раз! Однажды даже…
Петенька вдруг ощутил потребность лгать. Он дал волю языку и целый час болтал без умолку. Рассказывал про придворные балы, про то, какие платья носят петербургские барыни, про итальянскую оперу, про Патти; одним словом, истощил весь репертуар. Под конец, однако, спохватился, взглянул на часы и вспомнил, что ему надо еще об деле переговорить.
— А я ведь к вам, Антон Валерьяныч, между прочим, и по делу, — сказал он.
— Извольте только приказать, ваше превосходительство! Все силы-меры, то есть сколько есть силы-возможности…
— Скажите, неужели дела отца так плохи?