— А ведь это было когда-то все наше! — говорил Василий Иваныч, указывая рукой на долину Прегеля,
Павел Матвеич устремил в окно непонятливый взор, как будто хотел что-то разглядеть сквозь туман, хотя в действительности никакого тумана не было, кроме того, которым сама природа застилала его глаза.
— Когда же? — заерзал на месте господин Курицын.
— Да уж там когда бы то ни было, хоть при царе Горохе, а всё наше было. И это, и дальше всё. Отцы наши тут жили, мощи наших угодников почивали. Кёнигсберг-то Королевцем назывался, а это уж после немцы его в Кенигсберг перекрестили.
Павел Матвеич зевнул и произнес:
— Пущай их! у нас и своих болот девать некуда!
— Однако ж! — возразил Василий Иваныч, — довольно не довольно, а все-таки своего всякому жалко.
— Да неужто это правда? — встревожился Сергей Федорыч.
— Верно говорю, все наше было. Сам покойный Михайло Петрович мне сказывал: поедешь, говорит, за границу, не забудь Королевцу поклониться: наш, братец, был! И Данциг был наш — Гданском назывался, и Лейпциг — Липовец, и Дрезден — Дрозды, все наше! И Поморье все было наше, а теперь немцы Померанией называют! Больно, говорит. Да что тут еще толковать! — и посейчас один рукав Мемеля Русью зовется, и местечко при устье его — тоже Русь! Вот она где, наша Русь православная, была!*
— Странно! как же мы это так… оплошали!