— Что же! и чай не допили? — крикнул им вслед Гаврило Степаныч.
— Не нужно! — сухо и не оборачиваясь, ответил Степа.
Разумов понял, что ораторское увлечение его обратило в бегство сына, и в голове его мелькнуло: ах, так вот оно что! Во всяком случае, это сухое «не нужно!» облило его как ушатом воды. Рассказы о временах чиновнического подвижничества оборвались, и весь остальной вечер прошел тускло, почти безмолвно.
Назад возвращались все Разумовы вместе. Гаврило Степаныч, идя дорогой, обдумывал, объясниться ли ему с Степой, или нет. Ежели объясниться — пожалуй, и узнаешь, да еще хуже будет; ежели не объясниться… но что же может быть мучительнее тайны, которая легла между отцом и сыном! Вот уж сколько месяцев он изнывает под игом этой тайны — неужто и вперед так будет? Мало, видно, страданий на его долю послано, мало насильственной праздности, мало одиночества, старческих недугов — нет, нужно прибавить к этому что-то неслыханное, неизъяснимое, что разом погребло все старческие упования, что в один миг затушевало все перспективы, кроме одной: перспективы могилы…
— Хоть бы смерть… ах, кабы смерть!
Наконец он предпочел-таки объясниться, чем продолжать пить отраву капля по капле.
— Что ты так вдруг из-за стола вышел? — обратился он к Степе.
— Я?.. так… я — ничего…
— Нет, ты не ничево̀кай, а говори прямо: разговор мой тебе не понравился?
— Я, папенька… ах, папенька, право бы, я на вашем месте не вспоминал… — с трудом проговорил Степа.