Порфирий Владимирыч и на другой день встретил ее с обычной благосклонностью, в которой никак нельзя было различить — хочет ли он приласкать человека или намерен высосать из него кровь.
— Ну что, торопыга, выспалась? куда-то теперь торопиться будешь? — пошутил он.
— И то, дядя, тороплюсь; ведь я в отпуску, надобно на срок поспевать.
— Это опять скоморошничать? не пущу!
— Пускайте или не пускайте — сама уеду!
Иудушка грустно покачал головой.
— А бабушка-покойница что скажет? — спросил он тоном ласкового укора.
— Бабушка и при жизни знала. Да что это, дядя, за выражения у вас? вчера с гитарой меня по ярмаркам посылали, сегодня об скоморошничестве разговор завели? Слышите! я не хочу, чтоб вы так говорили!
— Эге! видно, правда-то кусается! А вот я так люблю правду! По мне, ежели правда…
— Нет, нет! не хочу я, не хочу! ни правды, ни неправды мне вашей не надо! Слышите! не хочу я, чтоб вы так выражались!