— Ну-ну! раскипятилась? пойдем-ка, стрекоза, за добра ума, чай пить! Самовар-то уж, чай, давно хр-хр… да зз-зз… на столе делает.
Порфирий Владимирыч шуточкой да смешком хотел изгладить впечатление, произведенное словом «скоморошничать», и в знак примирения даже потянулся к племяннице, чтоб обнять ее за талию, но Анниньке все это показалось до того глупым, почти гнусным, что она брезгливо уклонилась от ожидавшей ее ласки.
— Я вам серьезно повторяю, дядя, что мне надо торопиться! — сказала она.
— А вот пойдем, сначала чайку попьем, а потом и поговорим!
— Да почему же непременно после чаю? почему нельзя до чаю поговорить?
— А потому что потому. Потому что все чередом делать надо. Сперва одно, потом — другое, сперва чайку попьем да поболтаем, а потом и об деле переговорим. Все успеем.
Перед таким непреоборимым пустословием оставалось только покориться. Стали пить чай, причем Иудушка самым злостным образом длил время, помаленьку прихлебывая из стакана, крестясь, похлопывая себя по ляжке, калякая об покойнице маменьке и проч.
— Ну вот, теперь и поговорим, — сказал он наконец, — ты долго ли намерена у меня погостить?
— Да больше недели мне нельзя. В Москве еще побывать надо.
— Неделя, мой друг, большое дело; и много дела можно в неделю сделать, и мало дела — как взяться.