— Знаю, что нехорошо это… Не похвалят меня за эти слова… известно! Только уж и набалованы они, доложу вам! Строгости-то строгостями, ан смотришь, довольно и озорства. Все «духу» ищут; ты ему сегодня поперек что-нибудь сказал, а он в тебе завтра «дух» разыскал! Да недалече ходить, Федор Сергеич-то! Что̀ только они с ним изделали!
— Уж так нам их жалко! так жалко! — подтвердила и Матрена Ивановна.
— Истинно вам говорю: глядишь это, глядишь, какое нынче везде озорство пошло, так ѝнда тебя ножом по сердцу полыснет! Совсем жить невозможно стало. Главная причина: приспособиться никак невозможно. Ты думаешь: давай буду жить та̀к! — бац! живи вот как! Начнешь жить по-новому — бац! живи опять по-старому! Уж на что̀ я простой человек, а и то сколько раз говорил себе: брошу Красный Холм и уеду жить в Петербург!
— За чем же дело стало?
— Свово̀ места жалко — только и всего.
— Известно, жалко: и дом, и заведение, и все… — подтвердила и Матрена Ивановна.
— А вам жалко? — обратился я к Зое Филипьевне.
— Мне что! я мужняя жена! вон он, муж-то у меня какой!
— Ах, умница ты наша! — похвалила Матрена Ивановна.
— Вы долго ли думаете в Париже пробыть?