— Воротитесь домой, что-нибудь в смешном роде напишете?

— Может быть, и в смешном…

Он с минуту помолчал. Ответы мои не удовлетворяли его: почему-то он ждал, что я перед ним, земцем, откроюсь. Потом он уперся руками в колени и опять в упор посмотрел на меня. Именно тем взглядом посмотрел, который говорит: а вот я смотрю на тебя — и шабаш!

— Однако, вы любите-таки посмеяться…

Он откинулся спиной к стене купе и ждал. Но я молчал.

— А пора бы, наконец, и трезвенное слово сказать,* — продолжал он, все пристальнее и пристальнее вглядываясь в меня, как будто поставив себе задачею запечатлеть в своей памяти не только слова мои, но и выражение лица.

— Рады стараться!

— Вот видите, вы и теперь шутите. А ведь я, право, не шутя говорю: пора.

— Да, сколько помнится, я никогда пьяных слов и не говорил.

— И опять шутите! Я вам говорю, что пора трезвенное слово сказать, а вы о каких-то пьяных словах…