— Чай, порадовалась на дочку?
— Уж там порадовалась или не порадовалась, а я свое дело сделала. Что̀, в самом деле, за что они нас притесняют! Думают, коли девица, так и не должна ничего знать… скажите на милость! Конечно, я потом, замужем, еще более развилась, но и в девицах… Нет, я в этом случае на стороне женского вопроса стою! Но именно в одном этом случае, parce que la famille… tu comprends, la famille!.. tout est là[224]. Семейство — это… А все эти женские курсы, эти акушерки, астрономки, телеграфистки, землемерши, tout ce fatras…[225]
— Да остановись на минуту! скажи толком: что такое у тебя в доме делается?
— Представь себе, не ночуют дома! Ни поручики, ни прапорщик — никто! А прислуга у меня — ужаснейшая… Кухарка — так просто зверем смотрит! А ты знаешь, как нынче кухарок опасаться нужно?
— Ну?
— Вот я и боюсь. Говорю им: ведь вы все одинаково мои дети! а они как сойдутся, так сейчас друг друга проверять начнут! Поручики-то у меня — консерваторы, а прапорщик — революционер… Ах, хоть бы его поскорее поймали, этого дурного сына!
— Наденька! перекрестись, душа моя! разве можно сыну желать… Да и с чего ты, наконец, взяла, что Nicolas революционер?
— Сердце у меня угадывает, а оно у меня — вещун! Да и странный какой-то он: всё «сербские напевы» в стихах сочиняет. Запрется у себя в комнате, чтоб я не входила, и пишет. На днях оду на низложение митрополита Михаила написал…* А то еще генералу Черняеву сонет послал, с Гарибальди его сравнивает…* Думал ли ты, говорит, когда твои орлы по вершинам гор летали, что Баттенберг…* C’est joli, si tu veux:[226] «орлы по вершинам гор»… Cependant, puisque la saine politique[227].
— Еще бы! об этом даже циркуляром запрещено.*
— Вот видишь! и я ему это говорила! А какой прекрасный мальчик в кадетах был? Помнишь, оду на восшествие Баттенбергского принца написал: