Милая тетенька! если б я не знал, что кузина Наденька — «Индюшка», если бы я сто раз на дню не называл ее этим именем, задача моя была бы очень проста. Но ведь она — «Индюшка»! это не только я, но и все знают; даже бабенька, и та иногда слушает-слушает ее, и вдруг креститься начнет, точно ее леший обошел. Да и в настоящем случае она себя совсем по-индюшечьи вела: курлыкала, нелепо наступала на сына, точно собиралась уклюнуть его. Ка̀к тут сказать этому сыну: вот птица, которую ты должен уважать?! Однако ж я перемог себя и сказал:
— Взгляни на почтеннейшую свою родительницу и пойми, как ты ее огорчил!
— Вот так! пойми, пойми дурной сын! — радостно подтвердила «Индюшка». — А теперь, родной, вели ему, чтоб он у maman прощенья попросил.
— Ах, да зачем это тебе?
— Нет, как хочешь, а я не отстану! Ivan! — обратилась она к сыну, — говори: простите меня, мамаша, за то огорчение, которое причинил вам мой поступок!
Но Ivan вдруг как-то весь в комок собрался и уперся (даже ноги врозь расставил), как будто от него требовали, чтоб он отечеству изменил.
— Непременно говори! — настаивала «Индюшка». — Говори, сейчас говори: «maman! простите меня, что я вас своим поступком огорчил!»
— Ах ты, господи! — заметался Ivan, словно в агонии.
— Нет, нет, нет! говори! Я тебя в смирительном доме сгною, если ты у maman прощенья не попросишь… дурной!
Но прапорщик продолжал стоять, расставивши ноги, — и ни с места.