— Да скажешь ли ты наконец… оболтус ты этакой! — крикнул и я в свою очередь, чувствуя, что даже стены моего кабинета начинают глупеть от родственных разговоров.
— Из-ви-ни-те, ma-man, что я о-гор-чил… — чуть-чуть не давился Ivan.
— Ну, вот и прекрасно! — подхватил я.
— Нет, погоди! «Своим поступком», — подсказала «Индюшка».
— Сво-им по-ступ-ком…
— Ну, вот, теперь прощаю! Теперь — все забыто. И я тебя простила, и ты меня прости. Я тебя простила за то, что ты свою maman обеспокоил, а ты меня прости за то, что я тебе тогда сгоряча… Ну, пусть будет над тобой мое благословение! А чтобы ты не скучал, вот пять рублей — можешь себе удовольствие сделать!
— Бери! — посоветовал я, почти скрежеща зубами.
Насилу они от меня уехали. Но замечательно, что когда «Индюшка» распростилась со мной, а прапорщик собрался было, проводивши мать, остаться у меня, то первая не допустила до этого.
— Нет уж, сделайте милость! извольте с maman отправляться! — сказала она. — А то вы опять у дяденьки либеральничаний наслушаетесь, да домой давиться приедете!
И, обратившись ко мне, прибавила: