— Спросите у него, откуда он взялся? с каким багажо̀м людей уловлять явился? что̀ в жизни видел? что̀ совершил? — так он не только на эти вопросы не ответит, а даже не сумеет сказать, где вчерашнюю ночь ночевал. Свалился с неба — и шабаш!
— В старину «непомнящие родства» бывали, а нынче, сказывают, таковых уж нет! — вновь съехидничал Дыба.
— Приведут, бывало, его, «непомнящего»-то, в присутствие: «откуда родом»? — Не помню. «Отец с матерью есть?» — Не помню. «Где проживание имел?» — Не помню. «Где вчерашнюю ночь ночевал?» — В стогу. — Ну, выслушают, запишут — и в острог!
— А нынче изловят в стогу, да под образа-с!
— И мыслей нынче нет — это его превосходительство верно заметил: нет нынче мыслей-с! — все больше и больше горячился Удав. — В наше время настоящие мысли бывали, такие мысли, которые и обстановку имели, и излагаемы быть могли. А нынче — экспромты пошли-с. Ни обстановки, ни изложения — одна середка. Откуда что взялось? держи! лови!
Произнося эту филиппику, Удав был так хорош, что я положительно залюбовался им. Невольно думалось: вот он, настоящий-то русский трибун! Но, с другой стороны, думалось и так: а ну, как кто-нибудь нас подслушает?
— Да вы, может быть, полагаете, что это ихнее «увенчание здания» — диковинка-с? — продолжал греметь Удав.
— По крайней мере, до сих пор я ни о чем подобном не слыхивал.
— А я вам докладываю: всегда эти «увенчания» были,* и всегда они будут-с. Еще когда устав о кантонистах был сочинен,* так уж тогда покойный граф Алексей Андреич мне говорил: Удав! поздравь меня! ибо сим уставом увенчавается здание, которое я, в течение многих лет, на песце созидал!
— Сколько одних прогонных и подъемных денег на эти «увенчания» было потрачено! — свидетельствовал, в свою очередь, Дыба, — и что же-с! только что, бывало, успеют одно здание увенчать, — смотришь, ан другое здание на песце без покрышки стоит — опять венчать надо! И опять прогонные и подъемные деньги требуют!