Он вновь пытливо взглянул на меня, как бы подозревая, не расставляю ли я ему ловушку. Но в голосе моем не слышалось и тени озорства; одна душевная теплота — и ничего больше. Он понял это.
— Вы правы, мой друг! — сказал он с чувством, — я действительно с трудом могу найти для своей мысли приличное выражение; но вспомните, какое я получил воспитание! Ведь я… я даже латинской грамматики не знаю!
— Ах, ваше сиятельство, это ужасно!
— Вот Мамелфин — тот счастливее меня! Он Евтропия в своем «заведении» переводил!
— Но если вас не учили латинской грамматике, то в чем же состояло ваше воспитание?
— Нас заставляли танцевать, фехтовать, делать гимнастику. В низших классах учили повиноваться, в высших — повелевать. Сверх того: немного истории, немного географии, чуть-чуть арифметики и, наконец, краткие понятия о божестве. Вот и все. Виноват: заставляли еще вытверживать басни Лафонтена к именинам родителей…
— Ваше сиятельство! не помните ли какой-нибудь басенки? — вдруг разохотился я.
— Помню и даже с удовольствием прочитаю.
И он, не выжидая дальнейших просьб, начал:
Maître corbeau, sur un arbre perché,