— Ваше сиятельство! позвольте вам доложить! Это всегда так бывает. Коль скоро человек взбирается на высоту, не зная латинской грамматики, то естественно, что это наводит на всех страх. А где страх, там, конечно, и лесть. Зато потом, когда обнаруживается, что без латинской грамматики никак невозможно, и когда, вследствие этого, человек оказывается несостоятельным и падает, тогда, само собой разумеется, страх и лесть исчезают, а вместо них появляется озорство и вероломство. По крайней мере, так идет эта процедура у нас.
— Понимаю я это, мой друг! Но ведь я человек, Подхалимов! Homo somo, как говорит Мамелфин… то бишь, как дальше?
— Homo sum et nihil humani a me alienum puto[56], — подсказал я, — то есть: человек есмь и ни один человеческий порок не чужд мне…
— Вот видите ли! Разве легко мне примириться с моим настоящим положением?
— Знаю, что не легко, граф, но, по моему мнению, слишком огорчаться все-таки не следует. Фортуна слепа, ваше сиятельство, а бог не без милости. Только уж тогда нужно покрепче сыр-то во рту держать.
— Натурально!
— Но ежели, ваше сиятельство, это случится… Позвольте надеяться, сиятельнейший граф!
— Натурально! И даже… непременно! Вы будете, так сказать… Но только с одним условием… скажите, вы не будете льстить мне, Подхалимов?
— Никак нет-с, ваше сиятельство!
— И вы будете всегда говорить мне правду? одну только правду?