— Тебе, Сонька, тебе, кроткая девочка… дожидайся! — острит Степан.
— Да ведь не унесет же она его, в самом деле, в могилу!
Нет, господа! этого дела нельзя оставлять! надо у Петра Дормидонтыча досконально выпытать!
— Я и то спрашивал: что̀, мол, кому и ка̀к? Смеется, каналья: «Все, говорит, вам Степан Васильич! Ни братцам, ни сестрицам ничего — все вам!»
И т. д.
Иногда Степка-балбес поднимался на хитрости. Доставал у дворовых ладанки с бессмысленными за̀говорами и подолгу носил их, в чаянье приворожить сердце маменьки. А один раз поймал лягушку, подрезал ей лапки и еще живую зарыл в муравейник. И потом всем показывал беленькую косточку, уверяя, что она принадлежит той самой лягушке, которую объели муравьи.
— Мне этот секрет Венька-портной открыл. «Сделайте, говорит: вот увидите, что маменька совсем другие к вам будут!» А что, ежели она вдруг… «Степа, — скажет, — поди ко мне, сын мой любезный! вот тебе Бубново с деревнями…» Да деньжищ малую толику отсыплет: катайся, каналья, как сыр в масле!
— Дожидайся! — огорчался Гриша, слушая эти похвальбы, и даже принимался плакать с досады, как будто у него и в самом деле отнимали Бубново.
Матушка, благодаря наушникам, знала об этих детских разговорах и хоть не часто (у ней было слишком мало на это досуга), но временами обрушивалась на брата Степана.
— Ты опять, балбес бесчувственный, над матерью надругаешься! — кричала она на него, — мало тебе, постылому сыну, намеднишней потасовки! — И вслед за этими словами происходила новая жестокая потасовка, которая даже у малочувствительного «балбеса» извлекала из глаз потоки слез.