Но вот наконец его день наступил. Однажды, зная, что Милочка гостит у родных, он приехал к ним и, вопреки обыкновению, не застал в доме никого посторонних. Был темный октябрьский вечер; комната едва освещалась экономно расставленными сальными огарками; старики отдыхали; даже сестры точно сговорились и оставили Людмилу Андреевну одну. Она сидела в гостиной в обычной ленивой позе и не то дремала, не то о чем-то думала.
— Об чем задумались? — спросил он, садясь возле нее.
— Так… ни об чем…
— Нет, я желал бы знать, что в вас происходит, когда вы, задумавшись, сидите одни.
— Чему же во мне происходить?..
Она сделала движение, чтобы полнее закутаться в старый драдедамовый платок, натянутый на ее плечи, и прижалась к спинке дивана.
— Вас ничто никогда не волновало? ничто не радовало, не огорчало? — продолжал допытываться он.
— Чему радоваться… вот мамаша часто бранит, — ну, разумеется…
— За что же она вас бранит?
— За все… за то, что я мало говорю, занять никого не умею…