— Катерину-то Афанасьевну, стало быть, мучить будут?
— Еще как, брат, мучить-то! не роди ты, мать-земля! Первым делом на железный крюк за ребро повесят, вторым делом заставят голыми ногами по горячей плите ходить, потом сковороду раскаленную языком лизать, потом железными кнутьями по голой спине бить… да столько, брат, мучениев, что и сказать страсти!
— А ведь она не стерпит, Катерина-то Афанасьевна?
— Что ей, черту экому, сделается! — стерпит! Да там, брат Мишутка, на это не посмотрят! Там, брат, терпи! а не можешь терпеть — все-таки терпи!
Разговор на минуту смолк. Вдруг на улице завыла собака, завыла жалобно и тоскливо, как умеют выть только собаки.
— Ишь ты, это Трезорка покойника почуял! — сказал Миша изменившимся голосом.
— Ну, что ж что почуял! известно, почуял! А ты небось уж и трусу спраздновал!
— Нет, Ваня, я не боюсь! я так только… я только думаю, отчего это собака всегда покойника чувствует?
— А оттого, что собака — друг человека! Вот лошадь тоже друг человека, только она понятия не имеет, а собака — она все понимает, оттого и покойника чувствует!
— А что, Ваня, кабы утопнуть? — спросил вдруг Миша.