Спор был в самом разгаре, когда появился пунш. Купец Босоногов, как бы в ознаменование важного события, превзошел самого себя, и по комнате внезапно разлился тот острый запах клопов, который, по мнению канцелярских служителей, составляет непременное условие отличного пунша.
— Пожалуйте! — сказал Наградин, приветливо приглашая присутствующих.
— Хлеб наш насущный даждь нам днесь*, — произнес Пульхеров, вздыхая и почесывая себе коленки.
— Разве за здоровье гласности выпить! — отозвался Столпников.
И вновь полилась шумная беседа, вновь полились словоизвержения, словопрения, словоизлияния… И вечер кончился бы прекрасно, если бы не подгадил предатель Попков. Когда уж было достаточно выпито, он вдруг ни с того ни с сего начал придираться к автору.
— А ведь ты тово… ты, брат, сквернослов! — сказал он, обращаясь к Корытникову.
— Господину Попкову, кажется, не нравится статья моя? — возразил Корытников, несколько приосанясь.
— Да ты скажи, чему в ней нравиться-то? — сквернословие пополам с пустословием — вот и все!
При этих словах Корытникову сделалось холодно, несмотря на достаточное количество выпитого пунша. Только теперь он сообразил, что сделал великую глупость, признав себя перед Попковым автором неприязненной городничему статьи.
— Я надеюсь, однако, господа, что здесь сидят благородные люди, которые не употребят во зло моей откровенности! — проговорил он, несколько заикаясь.