Максим Федосеевич. Прямо диву даюсь: весь генералитет у меня собирается! (Здоровается с Ефимушкиным.)
Фурегов (вздохнув). Генералитет…
Максим Федосеевич (неодобрительно кивает в сторону Фурегова). Это ж додуматься надо!
Ефимушкин. Откровенно говоря, когда я узнал, я обиделся. Такой шаг, и со мной — ни слова.
Фурегов. Я боялся, что ты… помешаешь моему решению.
Ефимушкин. Может быть, хоть объяснишь?
Фурегов. Долго рассказывать… (Пауза.) Я еще осенью задумался. Помнишь, мы как-то говорили в парткоме? Затем — бюро горкома. А главное — жизнь. За пять месяцев эта новая машина все перевернула. Ясно, рассуждать не о чем.
Ефимушкин. Видел я, как холодно тебе на свежем ветру… Все ясно. А рассуждать — и очень серьезно рассуждать, Николай Порфирьевич, нужно! Я видел, как холодно тебе на свежем ветру…
Фурегов. Вчера я нашел подлинного виновника аварии на Северной. Это — я… Прав ты был тогда, Максим Федосеевич. Да, и во всем — не Безуглый, а я. Илья твой — выдержанный человек. Но он просто человек, и не больше. А у человека бывает предел терпению.
Ефимушкин. На поступок Ильи у меня особый взгляд. У коммуниста не должно быть предела терпению. Об этом спорить не будем. А твое признание… дорогое признание!