— Стой!
Скорчил Петька рожу. Так она у него и осталась. Смотрит он снизу вверх на всех не своим каким-то лицом. Словно мукой оно посыпано, пустое.
Повели Петьку.
А он все вверх смотрит, и рожа та же. Ноги у него впереди идут, а сам назад клонится, упирается.
А у меня где-то глубоко подумалось: „что делают? такое худое дело делают!“. А не дивлюсь я и не страшно ни капли, — словно нет меня, словно пустой я, одна одёжа.
XXIV
Как пришли к дому, оказалось — еще одного стражника ранили. Этого здорово ранили. Чуть живой.
А они-то, думаю, как же?
Ведь двое их только… А в них как град сыпят.
Увели Петьку за ворота. Меня не пускают. Я тогда в окно влез в дом. Никто не видел. Совсем темно было уже. Не темно, а черно даже. Пробрался я к окошку, смотрю, как Петька на крышу лезет, а сзади стражник его ружьем тычет. От фонаря свет на бане, чтобы Петьке трубу найти. Ведро ему суют снизу. Не берет сначала. Тогда один выстрелил — чуть не в него. Взял Петька ведро обеими руками. На коленках ползет. Я знаю, там палочки такие прибиты — вроде лесенки получается к трубе. На Петьку кричат, ругают. Ружьем грозят. Ползет Петька. Все назад оглядывается. Воду разливает. Орут на него, стреляют нарочно.