А потребность общего единения всё возрастает среди народов… Хотя бы в идее этого единения (даже не в нем самом) люди хотели бы соединиться и спастись от близящейся к ним последней катастрофы. Она предвещается начинающейся в людях мировой метафизической скукой и тоской. Это есть то, — «уныние народов и недоумение» (Лук. XXV, 25), о котором говорит Евангелие. Вместе с животным страхом и стимулами материального, экономического прогресса, жажда ничтожного с а м о п ро с л а в л е н и я на краткий земной миг движет миллионами людей в разных странах и народах, одинаково-эгоистически устремленными и к своим мирным договорам, и к своим войнам…

Наиболее разделяющие человечество эгоцентрические стимулы парадоксально ведут ко всё большему единению. Оно не экзистенциально, это единение, но кажется людям необходимым и выгодным для всех, для материальных целей каждого. И то, что должно быть результатом огненного очищения и крестного, героического возвышения в духе силою высшей любви, крепостью вечной правды, то совершается вопреки любви против этой правды. Здесь тупик «цивилизации». Вместо нового, безржавчинного человечества, н а ш е д ш е г о о б щ е е в Б о ж е с т в е н н о м и е д и н о е в и с т и н н о м и праведном, создается неотвратимой силой многих непросветленных усилий человечества, агрегат, новое поверхностное соединение, новая фикция якобы уже добытого благополучия; рождается с о ц и а л ь н ы й к о л ле к т и в н е п р и к а я н н ы х о б р ы в к о в б ы т и я, некий «юнион» человечества, построяемый не на истине, не на бескорыстной любви, а на «интересах»… Выявляется мучительная связанность людей друг с другом без а н т р о п о л о г и ч е с к и-и с т и н н о г о и метафизически-верного их с о е д и н е н и я.

Бедное человечество, оно в себе носит и всё время умножает возможности своего распада. И, мы видим, войны, одна другой суровее, разрушительнее, — рождаются в пустотах духа, не заполненного истинным бытием… Курица-человечество всё время сносит огненные и стальные яйца, совершенно независимо от своей воли.

Всё в мире друг ко другу н е и с т и н н о п р и б л и з и л о с ь и в с ё б о л е е п р и б л и ж а е т с я, желая свиться в один неистинный клубок н е-е д и н о й в н у т р е н н е й ж и з н и. Люди, страны и атомы уже материально стали рядом друг с другом. Исчезают спасительные средостения пространства и материи. Рост же духа человеческого н е п о с п е в а е т за географическим, социальным и физическим сближением стран, людей, народов и атомов).[4]

Мир стал уже одной страной, становится одним городом и хочет стать одной Башней. Дух предчувствует еще более острое разъединение человечества от этого не-экзистенциального единения, приближения друг ко другу не Духом Божьим… Личность будет угашаться в новых и разных образах мирового коллектива и возбуждаться всё к новым взрывам ее убийственного автономизма. Но последняя свобода человека остается нерушимой. Всё более легким будет, для имеющих глаза, чтобы видеть, познание близости и спасающей милости Вечного Бытия…

Тропическая равнина. Пальмовые рощи, озера, заливные луга. Самолет мягко сталкивается с землей и останавливается у одинокого стоящего в поле здания. До Ассунсиона еще двадцать километров. Меня везут к столице Парагвая русские «первого призыва», — около четверти века проживающие в Парагвае. Прочно, хорошо, не теряя себя, они вошли в местную жизнь и в ее государственность. Остаются, однако, очень мудро, в стороне от местных южно-американских темпераментных политических разномыслий. Русские Парагвая не пострадали ни от одной из десятка случившихся там за эту четверть века революций. В стране не прекращается очень романтическая и одновременно весьма прозаическая борьба «белой» и «алой» розы; две партии неизменно, и не очень парламентарно, борются из поколения в поколение, друг с другом, завещая и сынам и сынам своих сынов эту борьбу с ее (в общем, не очень кровавым) политическим взаимо-истреблением. Партия «синих» и «красных» («Колорадо») доселе ведут эту борьбу… Сейчас у власти партия «красных»… «Красные» эти ничего, конечно, не имеют общего с известными всем «красными» (существование СССР, до сих пор, в Парагвае не признано). Русские эмигранты свыклись о этой хорошей, провинциальной, гостеприимной, воинственной и одновременно мирной страной.

На главной площади Ассунсиона воздвигнут, лет двадцать тому назад, памятник. На очень важном постаменте стоит старый, маленький, выцветший, словно съежившийся, образца 1917 года, танк. Это — памятник победы Парагвая над Боливией (победы, явившейся не без участия нескольких русских белых офицеров в штабе и на передовых позициях). Боливия, оказывается, имела тогда целых два таких танка; один и был захвачен парагвайцами; это, по-видимому, решило исход войны. Танк помещен в назидание потомству на площади пред дворцом правительства, с совершенно изумительной надписью. Она гласит:

«Э т о — п а м я т н и к у ж е п р о ш е д ш е г о т я ж к о г о н е д о р а з у м е н и я м е ж д у д в у м я б р а т с к и м и н а р о д а м и. О н с в и д е т е л ь с т в у е т о н е п о к о л е б и м о м ж е л а н и и э т и х н а р о д о в х р а н и т ь м и р и д о с т о и н с т в о д р у г д р у г а»).[5]

Если бы на площадях мировых столиц, и особенно европейских, стояли подобные памятники! Это великолепное христианское великодушие народов к своим врагам (и, главное, соседям) сделало бы, в конце концов, психологически невозможной войну между ними… Мир погибает от недостатка этого священного безумия. Право, есть что-то очень ценное и нужное миру в этом единственном по-видимому в стране, выцветшем, стареньком танке, стоящем на величественном пьедестале, в подтверждение живого и доныне христианского великодушия в человечестве.

Парагвайцы и русские живут в домах старинного провинциального типа, спят в комнатах с высокими потолками, под кисейными мустикерами. Улицы Ассунсиона вымощены огромным булыжником — приятно было пройтись по настоящей мостовой, среди которой встречаются почти миргородские лужи. Жители парагвайской столицы мало торопятся жить и чувствовать не спешат. Классическая «маньяна» («завтра») — радость и бич испанских стран, — веет и над этим уголком бывшей испанской империи. На службу там тоже ходят, насколько я понял, от 8 или 9 до 11-ти утра. После полуденного обеда полагается всем «Сьеста»: отдых… Русские легко вошли в этот уклад, погружающий человека в самые недра южноамериканской патриархальности.