Все эти подробности дошли до моей хозяйки через одного садовника в замке, ее племянника.
Я охотно совершил бы ночную прогулку вокруг этого заколдованного замка, и не было бы ничего проще, как выйти незамеченным из моего убежища, ибо в 10 часов вечера старая парочка храпела так, точно хотела соперничать с громом. Но буря так страшно свирепствовала, что мне пришлось дожидаться завтрашнего дня.
Солнце взошло великолепно. Я аффектированно взялся за свой дорожный альбом и отправился на довольно фантастическую прогулку. Я обошел пять или шесть раз резиденцию, суживая каждый раз круг, так что распознал все подробности местности, точно с высоты птичьего полета. Через несколько часов дорожки, рвы, луга, жилища, ручьи и скалы были мне так же хорошо знакомы, как здешнему уроженцу. Я исследовал открытые места и населенные места, где мне не следовало проходить вторично, чтобы не привлекать внимания; ландшафты, избранные уже другими пейзажистами, где я не хотел оказаться невольно в необходимости знакомиться с ними; тенистые дорожки по склонам холмов, где проходили одни лишь стада и где я почти мог быть уверен, что не встречу очень цивилизованных людей. Наконец, я обеспечил себе невероятную, но удивительно таинственную дорогу для прохода из моего местопребывания в виллу, представлявшую немало пустынных укромных убежищ, где я мог свободно скрываться от подозрительных или любопытных взглядов, углубясь в леса, разбросанные вдоль оврагов. Покончив с этим исследованием, я отважился проникнуть в парк Вальведра через брешь, которую мне удалось отыскать. Ее как раз исправляли, но рабочие оказались в отсутствии. Я проскользнул в чащу, добрался до опушки роскошного цветника и увидал перед собой белый дом, в итальянском вкусе, построенный на каменном фундаменте, окруженном колоннами. Я обратил внимание на четыре окна с розовыми шелковыми занавесками, пламеневшими при лучах заходящего солнца. Я подошел поближе, спрятался в беседку из лавров и пробыл в ней более часа. Ночь уже наступала, когда я увидал, наконец, женщину, в которой сейчас же признал Бианку, преданную служанку г-жи де-Вальведр. Она подняла занавески, чтобы вечерняя прохлада могла проникнуть внутрь дома, и скоро я увидал, как там замелькали огоньки. Затем прозвучал колокол, и огоньки исчезли. Это был сигнал к обеду. Это были окна апартамента Алиды.
Таким образом, я знал все, что было для меня важно. Я вернулся в Рокка (так называлась моя маленькая ферма), чтобы не тревожить своих хозяев, поужинал с ними и ушел в свою каморку, где прилег на два часа. Когда я убедился, что все спит на ферме, кроме меня, я бесшумно пошел оттуда. Погода стояла благоприятная: очень ясная, звездная, но без нескромной луны. Я заранее сосчитал все повороты на своем пути и заметил чуть ли не все его камешки. Когда лесная чаща окружала меня потемками, я шел на память.
С самого своего отъезда из деревушки св. Петра я ни разу не давал знать о себе г-же де-Вальведр. Она, должно быть, воображала себя покинутой, презирала и ненавидела меня, но не забыла и настрадалась, в этом я не мог сомневаться. Не требовалось большой жизненной опытности для того, чтобы понять, что в любви раны, нанесенные гордости, жестоки и долго истекают кровью. Я основательно говорил себе, что женщина, думавшая, что ее обожают, или хоть страстно желают, нелегко утешается от оскорбления, причинённого ей быстрым и легким забвением. Я рассчитывал на маску горечи, накипевшей в этом слабом сердце, чтобы нанести решительный удар своим неожиданным появлением и романтической попыткой. Осада моя была кончена. Я намеревался сказать, что хотел было исцелиться, и что являюсь сознаться в своем поражении. Если подобного обмана окажется недостаточно для того, чтобы потрясти эту уже смущенную душу, то я выкажу еще более жестокости и лицемерия. Я притворюсь, что хочу удалиться навсегда и пришел только для того, чтобы подкрепить свои силы последним прости.
Были, правда, минуты, когда молодая совесть и любовь возмущались во мне против этой тактики вульгарного повесы. Я спрашивал себя, хватит ли мне необходимого хладнокровия для того, чтобы терзать ее и не пасть сию же минуту перед ней на колени; не рушится ли вся эта хитрая махинация перед одним из тех неотразимых взглядов, полных жалобной томности и отчаянного смирения, уже побеждавших меня столько раз. Но я убеждал себя в своей развратности, старался забыться и быстро подвигался вперед, трепещущий под мягким светом звезд, пробиваясь между кустарниками, уже покрытыми росой. Я шел так верно, что добрался до подножия виллы, не разбудив ни одной птички в листве, и ни одна сторожевая собака не почуяла меня издали.
С террасы в цветнике спускалось изящное, обширное крыльцо, но решетка была заперта, а позвать я не посмел. Кроме того, я хотел нагрянуть врасплох, появиться точно Deux es machina. Г-жа де-Вальведр еще не ложилась, было всего лишь 11 часов вечера. Одно из ее окон было освещено и даже закрыто, но розовая занавеска опущена.
Взобраться на террасу было нелегко, но необходимо. Она была не высока, но где найти точку опоры вдоль поддерживающих ее мраморных колонн? Я вернулся к бреши, оставленной каменщиками, но не нашел там той лестницы, которую видел днем. Я прокрался в теплицу, шедшую вдоль одной из сторон цветника, и нашел там другую лестницу, но она оказалась чересчур коротка. Каким образом я добрался все-таки на площадку, не умею сказать. Воля творит чудеса, или, скорее, страсть придаст любовникам то удивительное чутье, которым обладают лунатики.
Открытое окно приходилось почти в уровень с полом террасы. Я перешагнул через подоконник совершенно бесшумно и заглянул в щель занавески. Алида была здесь, в своем очаровательном будуаре, слабо освещенном стоящей на столе лампой. Она сидела за этим столом, точно собираясь писать, но мечтала или дремала, закрывая лицо своими руками. Когда она подняла глаза, я был у ее ног.
Она сдержала готовый вырваться крик и обвила мою шею руками. Я думал, что она упадет в обморок. Мои страстные ласки привели ее в себя.