После нее Алида также представляла предмет любопытства. Красота ее не поражала с первого взгляда, но прелесть ее была так глубока, что ею особенно восхищались, когда она уже прошла. Я услыхал разные сравнения, более или менее бессмысленные замечания. Мне показалось, что к ним примешивались подозрения по адресу ее поведения. Мне хотелось отыскать предлог затеять ссору, но в Женеве, если и сильно судачат, в общем люди добрые, и гнев мой был бы смешон.
Вечером состоялся маленький бал из около пятидесяти человек, состоящих в родстве или дружбе с обеими семьями. Алида появилась в изящнейшем туалете и согласилась танцевать по моей просьбе. Ее ленивая грация произвела свой магический эффект — ее тесно окружили. Молодые люди рвали ее на части и тем более были возбуждены, чем менее она обращала внимания на каждого из них в отдельности. Я надеялся, что танцы позволят мне поговорить с ней, но случилось совсем напротив, и теперь я на нее рассердился. Я наблюдал за ней, дуясь, вполне готовый придраться к ней, если замечу малейший оттенок кокетства. Это оказалось невозможным. Она не стремилась нравиться никому, но она чувствовала, она знала, что очаровывает всех мужчин, и в ее равнодушии было что-то до такой степени властительно-пресыщенное и абсолютное, что это меня раздражало. Я находил, что она говорит с этими молодыми людьми не так, как если бы они имели права на нее, а так, точно она имеет права на них, и, по моему мнению, это значило делать им чересчур много чести. Она обладала большим апломбом светских женщин, и мне показалось, что в ее взглядах на чужих людей сквозит то же самое вступление во владение, что так потрясло и восхитило мою душу.
Конечно, по сравнению с ней Аделаида и ее молодые приятельницы были не более как простые буржуазки, не знающие силы своих прелестей и совершенно неспособные, несмотря на блеск своей молодости, оспаривать у нее малейшую из ее побед. Но сколько целомудрия было в их скромности, и какой охраной против фамильярности служила их чрезвычайная вежливость.
Одно небольшое обстоятельство еще подкрепило во мне это наблюдение. Вставая, Алида уронила свой веер, и десять поклонников бросилось поднимать его. Еще немного, и они бы передрались. Она взяла его из одержавшей победу руки, не поблагодарив не единым словом, даже не улыбнувшись из приличия, точно она чересчур властительница над волей этого постороннего, чтобы быть ему хоть мало-мальски благодарной за его рабство. Это был простодушный провинциал, совсем осчастливленный подобной фамильярностью. На деле это было глупо с его стороны, а между тем, в теории он был прав. Когда женщина распоряжается мужчиной пренебрежительно, она скорее поощряет его, нежели отталкивает и, что бы ни говорили, а в основе этих царственных презрений всегда заключается некоторая ободрительность.
Чтобы отомстить за обуревавшую меня тайную досаду, я стал придумывать, какую бы мне оказать услугу Аделаиде, танцевавшей неподалеку от меня. Я заметил, что она чуть было не упала, поскользнувшись о выпавшие из ее букета лепестки роз и, в ту минуту, как она возвращалась на свое место, я поднял их быстро и ловко. Такое усердие удивило ее, и самое это удивление было целомудренно. Я не смотрел на нее, боясь, чтобы не показалось, что я напрашиваюсь на благодарность. Но когда фигура кадрили опять привела ее подле меня через минуту, она сказала мне громко, улыбаясь:
— Вы спасли меня от падения. Вы все так же добры ко мне, как в былые времена!
Добр к ней! Несомненно, что это была чрезмерная благодарность, и это могло бы повлечь за собой любовное признание со стороны дерзкого человека. Но дерзость эта граничила бы в таком случае с идиотизмом, так как в чрезвычайной вежливости этой стыдливой девушки нельзя было не разобрать сомнения в самой себе, внушавшее безграничное уважение к ней.
Я не дождался конца бала. В нем было для меня слишком много мучительного. Я собирался уже пробраться в свою комнату, как вдруг передо мной очутился Вальведр и знаком попросил меня следовать за ним.
Вот оно, объяснение, подумал я. Пора ему, наконец, потребовать его от меня, этому таинственному человеку. По крайней мере, гора свалится с плеч, а то я задыхаюсь!
Но дело шло совсем о другом.