— Ну да, я, и нимало не появляясь сам лично.
— Как же именно?
— Доверяет же он кому-нибудь, этот муж?
— Не знаю.
— Да я-то знаю! Он снимает иногда задвижку со своего мозга перед вашим другом Обернэ. Я слыхал кое-какие разговоры, но так как он примешивал к своим словам науку, то я не совсем его понял. Он казался мне только человеком огорченным или озабоченным. Однако он никого не называл. Он говорил, может быть, не о своей жене, а о другой женщине. Он, может быть, влюблен в эту ослепительную Аделаиду.
— Ах, замолчите, Мозервальд! В сестру Обернэ! Женатый человек!
— Женатый человек, положим. Но он может и развестись!
— Боже мой, это правда! Говорил он о разводе?
— Ага, я вижу, что этот предмет интересует вас более, чем меня. Да, по правде сказать, теперь это только вас одного и касается. Если бы Алида имела здравый смысл полюбить меня, я нимало не тревожился бы о ее муже! Я заставил бы ее порвать со всем, обеспечил бы ей положение несравненно более блестящее, нежели нынешнее ее положение, и женился бы на ней, потому что я человек свободный и честный! Вы видите теперь, что я вовсе не унижал ее мысленно. Но любовь так причудлива, она выбрала вас, а потому оставим это дело. Значит, вам самому следует разобраться в сердце и в совести мужа. Не оставляйте этого драгоценного домика, mon cher. Садитесь почаще в засаду в конце стены, под беседкой в шпалере, которая видна отсюда и которая составляет повторение беседки, занимающей угол сада Обернэ. Там я велел проделать хорошо замаскированную щель. Стена не длинна, и даже тогда, когда разговаривающие прогуливаются из конца в конец, болтая, немного слов ускользнет от чуткого уха. Проделывайте эту штуку терпеливо в течение пяти или шести суток, если нужно, и я держу пари, что вы узнаете то, что хотите знать.
— Это, несомненно, изобретательная идея, но я ею не воспользуюсь. Подслушивать таким образом интересы семьи Обернэ кажется мне низостью!