Не надеясь более изменить ее судьбу и хорошо чувствуя, что я не должен этого делать, я усиливался жить как она, изо дня в день, и пользоваться тем счастьем, которое ее присутствие и мой собственный труд должны бы были внести за собой в это прелестное и верное убежище.
Если тревожная и неутоленная любовь пожирала еще меня в ее присутствии, то в ее отсутствие я имел поэзию, позволявшую мне изливать внушенное ею возбуждение. Это воспламенение всех моих способностей сказывалось во мне с такой силой, что я почти был благодарен моей непреклонной возлюбленной за то, что она меня с этим познакомила и поддерживала в этом. Но для моего мозга это было пожирающее лекарство, оживляющее, правда, но и изнуряющее. В моих любовных и артистических порывах мне казалось, что я обнимаю всю вселенную, а между тем, после долгих часов грез, полных божественных восторгов и бесконечных стремлений, я падал на землю, уничтоженный и неспособный воплотить свои грезы. И тогда мне невольно приходило на память скромное определение Аделаиды: «Мечтать — не значит думать!»
VII
Я решил более ничего не подслушивать и так строго поговорил на этот счет с г-жей де-Вальведр, что она сама тоже отказалась подслушивать. Но, гуляя под лозами, я невольно останавливался, услыхав голос Аделаиды или Розы, и застывал иногда, прикованный не их словами, которых я не хотел подслушивать, останавливаясь нарочно под беседкой или подходя вплотную к стене, но музыкой их милой болтовни. Они приходили аккуратно в известное время, от восьми до девяти часов утра или от пяти до шести часов вечера. Это были, вероятно, часы отдыха девочки.
Раз утром меня приковала мелодия, которую пела старшая. Пела она ее, однако, тихим голосом, как бы для одной только Розы, которую она, по-видимому, хотела выучить ей. Пела она по-итальянски. Слова арии были свежие, немного странные, а очаровательно-нежный мотив остался в моей памяти, как дуновенье весны. Вот смысл этих слов, которые они обе повторили по очереди несколько раз:
«Роза из роз, моя прекрасная заступница, ты не имеешь ни трона небесного, ни звездного платья. Но ты царица на земле, несравненная царица в моем саду, царица в воздухе и на солнце, в раю моего веселья.
Дикая роза, моя маленькая крестная, ты не горда, но какая ты хорошенькая! Ничто не мешает тебе, ты простираешь свои гирлянды, точно руки, благословляя свободу, благословляя рай моей силы.
Водяная роза, белый кувшинчик бассейна, дорогая сестра, ты не просишь ничего, кроме прохлады и тени. Но ты хорошо пахнешь и кажешься такой счастливой! Я присяду подле тебя, чтобы думать о скромности, рае моего благонравия».
— Еще раз! — сказала Роза. — Я не могу запомнить последний стих.
— Тебе трудно сказать слово благонравие, не правда ли, бедовая девочка? — заговорила Аделаида со смехом.