Никто из них не растерялся, никто не струсил.
— Храбрый маленький народ, — сказал я, — спасибо тебе за великий урок! Пускай вся груда камня, который я разбиваю, обрушится на меня, как обрушился на вас ваш город,— я всё равно не оставлю своей работы.
Но ведь муравьев так много, а я совсем один. Нет, надо во что бы то ни стало найти себе помощника!
За все три месяца моей жизни в горах я ни разу не был у своих, не послал им даже весточки. Сказать по правде, я попросту боялся, что мать рассердится на меня за то, что я не послушался её совета — не поступил никуда в ученье и не приискал себе места.
Так оно и вышло. Сначала она очень огорчилась, узнав, что я всё ещё не при деле, но когда я сказал ей, что за лето выучился грамоте и сумел прокормиться, не потратив почти ничего из тех денег, что она мне дала, она успокоилась и даже сказала, что из меня выйдет толк.
Тогда я расхрабрился, рассказал ей о своих надеждах и о том, как и где работал все эти месяцы.
Она была очень удивлена, очень растрогана, но ещё больше — испугана и стала убеждать меня точь-в-точь так же, как дядюшка Брада, отказаться от этой безрассудной затеи. Одна ко во время нашего разговора я понял, что она и сама сильно любит этот клочок земли, где была счастлива, как нигде и никогда.
Я решил, что постараюсь помаленьку, исподволь убедить её в своей правоте, и не стал пока спорить.
Приближалась зима. Я всё равно должен был уйти со своей площадки вниз, в долину. И я дал матери слово как можно разумнее провести зимние месяцы.
Слово своё я сдержал. Как только наступили холода, я распрощался с моими соседями-пастухами. Дядюшке Брада я подарил шерстяной плащ, а его парням — разные мелочи, которые заранее купил для них в городе. Мы расстались добрыми друзьями, уговорившись опять встретиться на другой год, чуть только сойдут в горах снега.