Тут Магеллона — она уже была большая девочка — со слезами на глазах вступилась за меня. Она говорила, что я совершенно прав и ей так жалко, что она не мальчик и не может помогать мне. Для неё не было ничего прекраснее гор, и она мечтала только о том, чтобы вернуться сюда, на нашу горную луговину, и жить здесь до скончания дней.
Маленькая Миртиль не говорила ничего. Но, широко раскрыв свои голубые глаза, она в таком восторге бегала и прыгала среди камней, что и без того было видно, как ей тут нравится.
Я приготовил для моих гостей завтрак — землянику и сливки, самые лучшие, какие мог достать у дядюшки Брада.
Мы устроились на развалинах нашего дома и немного закусили. Нам было хорошо — грустно и радостно в одно и то же время.
Перед уходом матушка крепко обняла меня и хоть ничего не обещала наперёд, но больше не спорила со мной и не бранила меня.
До конца лета я работал один. Чем дальше подвигалось дело, тем яснее я понимал, как трудно будет собственными руками перетащить с места на место эту гору битого камня. Ну что ж, я стал работать ещё упорнее, ещё больше и даже к соседям, в нижние хижины, спускался теперь не чаще чем раз в неделю, по воскресеньям, да и то не больше чем на час.
Так жил я в своей крошечной хижине: днём работал, а вечером учился — занимался то чтением, то письмом, то счётом.
Как-то раз, когда я расчищал развалины нашего бывшего дома, мне попалась драгоценная находка. Нежданно-негаданно я наткнулся на старый сундук, целый и нисколько не повреждённый. Я нашёл в нём кое-какие домашние вещи, рабочий инструмент моего отца и, главное, его книги.
Потрёпанные, разрозненные, всё-таки это были книги, и я с великой жадностью прочёл их, а потом перечитывал ещё много раз.
Меня не смущало даже, если рассказ неожиданно обрывался на самом интересном месте, — я тогда сам придумывал, что могло бы случиться дальше.