— Таково мое намерение, — сказал Гюриель сухо.
— И оно тем похвальнее с твоей стороны, — продолжала она, не запинаясь, — что у Брюлеты больше ума, чем добра. Ведь ты знаешь, что все ее приданое может поместиться вот в этом стакане и что тут нечего рассчитывать на крупную монету.
— Тем лучше! — отвечал Гюриель. — Скорей сосчитаем: я не люблю тратить время на счеты да расчеты.
— Притом же, тихий и воспитанный ребенок никогда не может быть помехой в доме, особливо, если отец его выполнит свой долг, а он выполнит его непременно — головой тебе отвечаю.
Бедному Гюриелю было и жарко и холодно, но, полагая, что она испытывает его, он скрепил сердце и сказал:
— Обязанность отца — дело святое, и я выполню его, будьте в этом уверены.
Тетушка протянула через стол худенькую ручонку и прикоснулась к лицу Гюриеля. Она почувствовала, что у него пот на лбу, хоть сам он был бледен как полотно. В ту же минуту злое выражение исчезло у нее с лица, и оно стало добрым и ласковым, как душа ее:
— Положи-ка локти на стол, голубчик, — сказала она, — и наклонись ко мне поближе: я хочу поцеловать тебя в щеку.
Гюриель, удивленный такой неожиданной нежностью, исполнил ее волю. Она откинула его густые волосы и посмотрела на серебряное сердечко, по-прежнему висевшее у него на серьге. Вероятно, она знала, каким образом оно к нему попало. Потом, наклонясь к самому уху, как будто бы собираясь его укусить, шепнула ему несколько слов, но так тихо, что я не мог их расслышать. Пошептав, она ущипнула его за ухо и сказала громко:
— Нечего говорить, у тебя верное ухо. Только согласись, что оно вознаграждено по заслугам.