Гюриель вел нас по прямому пути, зная, как свои пять пальцев, все дорожки и тропинки, по которым можно было пройти ближе. Мы оставили в стороне Сидьяй и прямо спустились к берегам Жуайёзы, маленькой речонки, которая с виду казалась такая смирная и тихая, но он спешил переправиться через нее как можно скорее. Когда мы вышли на другой берег, дождь стал накрапывать: нам предстояло или измокнуть или зайти на мельницу. Брюлета хотела идти дальше, то же советовал и Гюриель, говоря, что дороги с каждой минутой будут становиться все хуже и хуже, но я объявил, что Брюлета поручена мне, и что я вовсе не хочу, чтобы она заболела. На этот раз Гюриель уступил моему желанию.
Мы просидели на мельнице битые два часа, и когда снова тронулись в путь, солнце было на закате. Жуайёза так вздулась, что походила на настоящую реку, и переправиться через нее было бы трудненько. К счастью, она осталась за нами, но дороги стали никуда не годны, а нам предстояло переправиться еще через одну речку.
Покуда было светло, мы еще кое-как подвигались вперед. Но когда совсем стемнело, Брюлета начала бояться, не показывая, впрочем, вида, что трусит. Заметив, что она молчит, Гюриель понял, в чем дело, слез с лошади и, пустив ее вперед, взял под уздцы мула, на котором она сидела. Так шли мы, я думаю, больше чем с версту. Гюриель поддерживал Брюлету, ступая по колени в грязи, и смеялся, когда она сожалела о нем и просила не мучиться так для нее. Тут только, я думаю, она поняла, что он был друг более верный и надежный, чем какой-нибудь вздыхатель, и что он умел оказывать услуги, ни мало не давая того чувствовать.
Страна, по которой мы проходили, по-моему, становилась все гаже и гаже. Она вся была покрыта маленькими холмиками, перерезанными ручьями и поросшими густой травой и цветами, которые пахли прекрасно, но не годились для сена. Деревья были, правда, очень хороши и, по словам Гюриеля, весь этот край был богаче и лучше нашего по своим пастбищам и отличнейшим плодам, но я не заметил там ни одного порядочного поля. Я от души желал быть дома, тем более что мое присутствие ровно ни к чему не служило для Брюлеты, потому что я и сам с величайшим трудом выбивался из рытвин и ухабов, которыми была усеяна дорога.
Наконец погода разгулялась, показалась луна, и мы скоро достигли Рошского бора, где Арнон сливается с другой какой-то рекой, имя которой не помню.
— Погодите здесь, на высоте, — сказал Гюриель. — Можете слезть на землю и дать отойти ногам. Здесь песок и должно быть сухо, а я пойду посмотрю, можем ли мы перейти вброд.
Он спустился к реке и скоро вернулся назад, говоря:
— Нигде дна не видно! Нам придется подняться до Сент-Пале, чтобы попасть на тот берег. Если б мы не останавливались на мельнице, нас не захватило бы полноводье и мы были бы теперь на другом берегу, но что прошло, того не воротишь! Что бы нам теперь такое сделать? Вода начинает убывать. Если мы переждем часа четыре или пять, то к утру доберемся до места назначения без труда и опасности. Если же мы пойдем к Сент-Пале, то всю ночь проходим по грязи и все-таки не придем домой прежде.
— Разумеется, лучше уж переждать, — сказала Брюлета. — Здесь место сухое, дождя нет теперь, и хотя мы и в диком лесу, но с вами двумя я не боюсь ничего.
— Скажите, какая храбрость! — сказал Гюриель, улыбаясь. — Итак, дело решено: мы останемся здесь. Давайте же ужинать. Тьенне, привяжи клерина: мы окружены со всех сторон лесом, а в лесу, ты знаешь, водятся волки, на которых нельзя полагаться. И разнуздай мулов, пусть погуляют: они не уйдут далеко от колокольчика. А вы, голубушка, помогите мне развести огонь. Теперь сыро, и вы можете простудиться, когда будете кушать, а вам нужно покушать хорошенько.