Опять угадал! Это было уже чересчур.
— Ты сегодня не в ударе и говоришь все время невпопад. Я уже три дня, как бросил курить.
— Басни, — уверенно сказал Борис. — Ты только что бросил папиросу, которую курил… Что же ты все лежишь и почесываешься (при этих словах я отдернул руку от затылка)?! Ведь ты знаешь, что я жду заказанных снимков.
— Все давно сделано. Я проявлял всю ночь, а сейчас отпечатки сушатся. Они развешаны на бельевой веревке.
— Не вижу я в твоей комнате никаких развешанных вещей, — уверенным тоном произнес Борис, — если не считать брюк, которые ты, раздеваясь, бросил на спинку стула.
Его самодовольный тон становился несносным, и я решил его срезать.
— Снимки сушатся в ванной, ты это отлично знаешь. Нечего разыгрывать из себя профессора черной магии. Подумаешь — сверхпроницательность: куда же я повешу брюки, если не спинку стула? Ты ведь знаешь мебелировку моей комнаты и мои привычки.
— Сейчас посмотрим, — сказал Брорис. — Одну минуту. Ага! На этот раз ты сказал правду. Снимки висят в ванной. Но я вижу, что два из них валяются на полу. Узнаю твою небрежность! Ага, а вон и крыса, которая подбирается к ним.
Это была с его стороны дешевая и мелкая провокация. Я не собирался поддаваться на нее. Но отпечатки должны были уже просохнуть, а мне, как всегда, не терпелось взглянуть на свою работу. Надев туфли и набросив халат, я побежал в ванную, бросив трубку на стол, где он продолжала верещать что-то мне вдогонку.
Отпечатки висели на веревке, которую я протянул вчера от вешалки к газовой колонке. Все это напоминало развешанное для просушки белье. Но два зажима были пусты, а снимки, которые должны были здесь висеть, лежали на полу. Я проявлял и печатал их последними, почти засыпая от усталости, и, должно быть, недостаточно аккуратно вложил в зажимы.