Земля лежит неубранная, в испарине, в сером тумане.
Туман висит над крышами. За стеклами холодно. На рабочем столе медленно густеют, замерзая, чернила.
Человек ежится. Торопливо курит. Цифры покачиваются в разные стороны. Прораба явно одолевает сон.
«Вы спрашиваете о семье, — говорит он лагкору чужим голосом. — Что мне семья? Меня осудили в 1925 году. Дали десять лет. Жена думала, что никогда не увидит: вышла замуж за другого. Когда я попал в лагерь, сыну было десять лет. Теперь ему шестнадцать. Пройдет год, два, и он наплюет на папашу. Что мне семья, я вас спрашиваю? Будет время — наживу другую. Да куда вы торопитесь? В пекарню? В столовую, на канал? Подождите. Вам что?! Статейку в „Перековку“ — и кончено. А я вот днем маюсь, как грешник на сковородке, а ночью с разнарядкой бьюсь. И главное — некому эту разнарядку доверить. Того гляди, прорабы рабсилу порасхватают. Или УРЧ напутает. Вчера пропало сто пятьдесят плотников. Оказывается, их на кубатуру поставили, у нас ряжи рубить некому».
Как расставить рабсилу? Где будут стоять штурмовые фаланги? Где поставить бурильщиков?
Война длится недели, месяцы.
Затяжная окопная война.
— Мне бы, — говорит прораб усталым голосов, — когда кончим канал, отоспаться бы… Суток двое… без просыпа.
В дощатый чан льется вода. С противоположной стороны, отгораживающей тестомешалку от кочегарки, кричат:
— Сколько теста заложил?